Skip to content
Главная | Наследовательное право | Перевод на русский монографии по праву андерсон анализ доказательств

12.07.2017

Рознатовская Ю. А.:Оскар Уайльд в России


В одном письме года к Роману Якобсону Виктор Шкловский весело утверждал: Это характерные мотивы раннего русского формализма: Шкловскому было 29 лет, Якобсону — 26; впоследствии их дружба дала трещину[2], но, независимо от этого, имена обоих навсегда остались неразрывно связаны с историей русского формализма. Здесь Шкловский, после нескольких вступительных страниц, углублялся в наблюдения над человеческой психикой: Если мы станем разбираться в общих законах восприятия, то увидим, что, становясь привычными, действия делаются автоматическими.

Перевод на русский монографии по праву андерсон анализ доказательств пяти

Так уходят, например, в среду бессознательно-автоматического все наши навыки; если кто вспомнит ощущение, которое он имел, держа в первый раз перо в руках или говоря в первый раз на чужом языке, и сравнит это ощущение с тем, которое он испытывает, проделывая это в десятитысячный раз, то согласится с нами. Процессом автоматизации объясняются законы нашей прозаической речи с ее недостроенной фразой и с ее полувыговоренным словом. И вот тут Шкловский дает свое определение искусства: Идея, согласно которой искусство служит для освежения наших впечатлений, стершихся в результате привыкания, — эта идея Шкловского сразу заставляет вспомнить о той функции, которую выполняет непроизвольное припоминание в творчестве Марселя Пруста.

Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие.

Удивительно, но факт! Научная новизна исследования заключается в том, что впервые в России осуществлен комплексный сравнительно-правовой анализ мирового опыта налогового регулирования трансфертного ценообразования, на его основе сделаны принципиальные выводы и разработаны конкретные предложения по совершенствованию института пересмотра цен сделок в целях налогообложения в российском налоговом праве.

Делали мне добро опять-таки не те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие м о е не имеет никакого другого основания, кроме низкого и животного людского инстинкта, называемого ими чувством или правом собственности. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди; деятельность людей, по крайней мере тех, с которыми я был в отношениях, руководима словами, наша же делом[4].

Наряду с фрагментами из Толстого Шкловский анализирует образцы совершенно иного литературного жанра: В былине о Ставре муж не узнает жены, переодетой богатырем. Жена предлагает ему загадку: Ты помнишь ли, Ставер, да помятуешь ли, Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися: Моя была чернильница серебряная, А твое было перо позолочено? А я-то помакивал тогды-сегды, А ты-то помакивал всегды-всегды? И здесь Шкловский вновь возвращается к своему общему тезису, сформулированному ранее: Текст Шкловского и по сей день нисколько не утратил ни своего молодого напора, ни обаятельного нахальства.

Если не считать одной беглой отсылки, к которой я вернусь ниже, Шкловский вполне сознательно уходит в своем анализе от какого бы то ни было исторического рассмотрения. Если искусство есть прием, нужно понять, как этот прием работает, а не как он возник. Но именно эта действенность идей Шкловского уводила внимание читателей от некоторых важных вопросов.

Почему Шкловский — если не считать очевидных соображений удобства — сосредоточился почти всецело на русских примерах?

Удивительно, но факт! Для него она, конечно же, подтверждала его коренное убеждение, что крестьяне, будучи далеки от всей искусственности современного общества, ближе стоят к правде. Издания Уайльда, сохранившиеся у кого-то в домашних библиотеках, считались к тому времени библиографической редкостью.

Связан ли каким-то образом литературный жанр загадки с утонченным использованием остранения в прозе Толстого? Довольно извилистая линия, которую я постараюсь проследить, начинается с размышлений римского императора Марка Аврелия, написанных на греческом языке во II веке н. Они известны под разными названиями: Первая их книга представляет собой своего рода автобиографию, составленную в форме перечня лиц родственников, учителей, друзей , по отношению к которым Марк Аврелий чувствовал свою задолженность, нравственную или умственную; остальные одиннадцать книг состоят из фрагментов различной длины, выстроенных друг за другом в случайном на первый взгляд порядке.

Некоторые из этих фрагментов были написаны Марком Аврелием во время военных походов; он писал их с целью нравственного самовоспитания, на языке стоической философии, в лоне которой он был вскормлен. Император не предназначал свои записи к публикации, и этим была обусловлена как их форма, так и их посмертная слава, о которой будет сказано чуть ниже. Марку Аврелию было важно самовоспитание, а не самонаблюдение. Его любимым глагольным наклонением было повелительное. Согласно Эпиктету, рабу-философу, идеи которого имели сильноевоздействие на Марка Аврелия, стирание представлений было необходимым шагом к достижению точного восприятия вещей, а значит, и к достижению добродетели[9].

Последовательность шагов на этом пути Марк Аврелий описал в следующих выражениях: Очерти настоящее во времени.

Кто он - мистер Икс?

Узнай, что происходит, с тобой ли или с другим. Раздели и расчлени предметы на причинное и вещественное. Помысли о последнем часе VII, Каждое из вышеприведенных самоувещаний имело в виду специфическую психотехнику, направленную на овладение страстями, превращающими нас в марионеток это сравнение было дорого Марку Аврелию.

проследил Перевод на русский монографии по праву андерсон анализ доказательств один

Прежде всего, мы должны остановиться. То, что нам дорого, мы должны разделить на составные элементы. Такой подход следует применять ко всему на свете, за исключением добродетели: Это же переноси на жизнь вообще XI, 2. Но расчленять вещи на составные части недостаточно.

СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ - ПЛЕНА?

Требуется также научиться смотреть на вещи с расстояния: Азия, Европа — закоулки мира. Целое море — для мира капля. Афон — комочек в нем. Всякое настоящее во времени — точка для вечности. Малое все, непостоянное, исчезающее VI, Созерцая безграничность времени и множественность человеческих особей, мы приходим к осознанию того, что наше существование не имеет никакой важности: Сколько тех, кто даже имени твоего не знает, и сколькие скоро забудут тебя; сколько тех, кто сейчас, пожалуй, хвалит тебя, а завтра начнет поносить.

И сама-то память недорого стоит, как и слава, как и все вообще IX, Эта космическая перспектива проясняет смысл ранее цитированного самоувещания: Все на свете, включая сюда и нашу смерть, надлежит рассматривать как часть всеобщего процесса превращений и изменений: Останавливаясь на всяком предмете, понимать, что он уже распадается, превращаетсяи находится как бы в гниении и рассеянии; или, как всякая вещь, родится, чтобы умирать X, Поиск причинного начала каждой вещи также является частью психотехники стоиков, направленной на достижение точного восприятия вещей: Читатель XX века неизбежно видит в этом замечательном пассаже ранний пример остранения.

Есть, как кажется, известные основания, чтобы применить сам этот термин к данному тексту. Лев Толстой преклонялся перед Марком Аврелием. Но и радикальная позиция самого Толстого по отношению к праву, к тщеславию, к войне и к любви была выработана под глубоким влиянием размышлений Марка Аврелия. Толстой смотрел на человеческие условности и установления глазами лошади или ребенка — как на странные, причудливые феномены, освобожденные от тех смыслов, которые в них привычно вкладывались.

Кроме того, он дает дополнительное обоснование проведенным у Шкловского параллелям между остранением и загадками. Можно, например, представить себе, как Марк Аврелий вопрошает: Нравственное самовоспитание требует в первую очередь упразднить ошибочные представления, самоочевидные постулаты, привычные опознания. Чтобы увидеть вещи, надо прежде всего взглянуть на них так, как если бы они не имели никакого смысла: Жанр загадки присутствует в самых разных и не схожих между собой культурах — не исключено, что вообще во всех культурах земного шара[12].

Возможность того, что Марк Аврелий вдохновлялся таким жанром народного творчества, как загадки, хорошо согласуется с идеей, которая мне очень дорога: Интересный факт, на который, насколько мне известно, до сих пор не обращалось внимания, состоит в том, что подобный кругооборот прослеживается и в позднейшей, достаточно необычной, судьбе книги Марка Аврелия.

Чтобы показать это, мне потребуется сделать довольно длинное отступление, в ходе которого выяснится, каким именно образом Толстой читал Марка Аврелия. Как мы увидим, размышления Марка Аврелия наложились на позицию, которую Толстой усвоил еще на предыдущей стадии своего умственного и нравственного развития: О существовании размышлений Марка Аврелия было известно еще с поздней античности, благодаря упоминаниям и цитатам в сочинениях греческих и византийских книжников.

Найти книгу

Текст дошел до нас только через два списка, более или менее полных; один из них как раз тот, на котором основывалось editio princeps сегодня утрачен. Стольслабое размножение текста, несомненно, было связано с необычностью самого сочинения, представлявшего собой ряд разрозненных мыслей, переданных живым, стремительным, рубленым слогом[13]. Но за несколько десятилетий до editio princeps появившегося в году жизнь и записки Марка Аврелия стали известны образованной европейской публике благодаря литературной мистификации.

Автором этой подделки был монах-францисканец Антонио де Гевара, епископ города Мондоньедо, придворный проповедник императора Карла V. На самом же деле книга, изданная Геварой, не имела никакого отношения к тексту подлинных размышлений Марка Аврелия, которые впервые будут напечатаны лишь тридцатью годами позднее. Перемешав щепотку исторических фактов с изрядной долей вымысла, Гевара полностью сочинил тексты писем Марка Аврелия, диалоги между императором и его женой и так далее. Смесь эта имела поразительный успех.

В году английский филолог Мерик Казобон, представляя читателям свое издание размышлений Марка Аврелия, презрительно заметил, что успех геваровской подделки может сравниться разве что с успехом Библии[14]. Но к этому моменту слава Гевары, достигнув пика, уже быстро шла на убыль. От забвения спаслась только одна крохотная часть книги Гевары: Речь дунайского крестьянина представляла собой красноречивое обличение римского империализма.

Приведем небольшую цитату из Гевары по итальянскому изданию, напечатанному Франческо Портонарисом в Венеции в году: Мы знаем, что такой читатель XVI века, как Васко де Кирога, ясно разглядел истинную мишень этих обличений: Речь Милена оказала сильнейшее воздействие на формирование мифа о добром дикаре, распространяя этот миф по всей Европе: Вы скажете, что мы заслуживаем рабства, ибо нет у нас ни государей, чтоб нами повелевать, ни сената, чтоб нами править, ни войска, чтоб нас защищать.

На это я отвечу, что, не имея врагов, мы не имеем потребности в войске; а поскольку каждый из нас был доволен своим уделом, нам не нужен был и возносящийся над нами сенат, который бы нами правил; а поскольку все мы были равны между собой, мы не хотели иметь среди нас государя; ведь государи призваны подавлять тиранов и охранять мирную жизнь народов.

Если же вы скажете, что в наших землях не существует ни республики, ни изящного обхождения, что мы живем в горах как дикие звери, то и здесь будете неправы; ибо мы хотим, чтобы в наших краях не было ни притворщиков, ни шалых смутьянов, ни таких людей, которые бы нам привозили из чужих стран всякие вещи, делающие человека изнеженным и порочным; поэтому-то мы всячески хранили и скромность в одежде, и воздержанность в трапезах[18]. Также и содержащееся в тексте Гевары обличение злодейств римского империализма было скопировано со знаменитого пассажа из Тацита: Но о Калгаке мы не узнаём ничего, кроме его имени.

Напротив того, дунайский крестьянин Милен предстает как совершенно конкретный человек. Вот в каких подробностях изображает его Антонио де Гевара: Лицо у этого селянина было маленькое, губы большие, глаза глубоко посаженные, кожа пропеченная солнцем, волосы вздыбленные; голова у него была ничем не покрыта, на ногах — обувь из ежовой кожи, на плечах — накидка из козьей шкуры; препоясан он был поясом из морских камышей; у него была длинная и густая борода, длинные ресницы, прикрывавшие ему глаза; грудь и шея были мохнатые как у медведя; в руке он держал копье[19].

Но кто же он такой — этот крестьянин, отважившийся обличать злодеяния Римской империи? У текста Гевары была первоначальная редакция, оставшаяся в рукописи; и в этой редакции у дунайского крестьянина не было бороды. Высказывалось предположение, что безбородость должна была приблизить его внешность к облику американских туземцев[20].

Читайте также:

  • Как расчитывается больничный лист учителям
  • Рапорт на увольнение из уис по выслуге срока службы
  • Заговор на избавление от долгов и кредитов
  • Реконструкция дома на материнский капитал
  • Образец табеля при неполной работе в отпуске по уходу
  • Эльдордо заявку на кредит